Ли Чжи (李 贽, 1527-1602) - китайский философ, яркий критик традиционного конфуцианства, призывавший вернуться к своему изначальному чистому разуму - "сердцу ребенка" отбросить наносные правила и "добродетели". За этом многими он рассматривался как еретик и безумец. Регулярно подвергался критике за свои вольнолюбивые философские взгляды и ему не раз приходилось уходить со службы

Ли Чжи - автор знаменитого эротического (а местами и порнографического) романа "Цзинь, Пин, Мэй" ("Цветы сливы в золотой вазе"), который до сих не публикуется в целостном виде в КНР.

В 1590 г. в Манчэне выходит его первое известное произведение «Сокрытая книга» («Цань шу»), а через два года одно из самых знаменитых работ «Рассуждения о сердце ребенка», а также ставшие позже популярными критические заметки на «Записки из западного павильона». Он путешествует по Китаю, в Нанкине встречается с известным иезуитским миссионером Маттео Риччи и обсуждает с ним тонкости в различиях между католицизмом и буддизмом. Вернувшись в Мачэн в в 1600 г. он вновь подвергается нападкам местных чиновников, а через два года Ли Чжи арестовывают по обвинению в распространении еретических идей. Его судьи предполагали выслать Ли Чжи в его родную провинцию Фуцзянь. Но 76-летний Ли Чжи был последователен в своих безумствах до конца: он вырывает у брадобрея нож для бритья, вскрывает себе горло и умирает через два дня.

После смерти многие его труды не издавались как слишком критические.

Статуя Ли Чжи в его доме в провинции Фуцзянь, области Цюаньчжоу

Рассуждения о сердце ребенка

(童心说 "Тун синь шо")

Сердце ребенка - вот истинное сердце! Отрицать сердце ребенка - все равно, что отрицать и истинный разум. Тот, кто обладает сердцем ребенка, пребывает в абсолютной чистоте истинности, в изначальном сердце самой первой мысли. Утратить истинное сердце - все равно, что утратить истинного человека. А если человек не истинен, то никогда больше не сможет он вернуться к тому состоянию, с которого он начинал.

Ребенок - это начало человека, сердце ребенка - это начало всякого сердца. Да разве можно утратить самое начало сердца? Это все равно, что внезапно и стремительно потерять сердце ребенка! С самого начала то, что мы можем видеть и слышать, входит в нас через глаза и уши. Но когда человек позволяет этому возобладать внутри себя, то он утрачивает сердце ребенка. Со взрослением человека «моральные принципы» (дословно - «принципы Пути» - пер.) проникают через уши и глаза внутрь него и становятся там доминирующими - и вот тогда он утрачивает сердце ребенка. С возрастом принципы Пути, о которых слышит человек, множатся день ото дня, день ото дня заполняя все его восприятие и ощущения. В конце концов человек начинает думать, что хорошо бы достичь доброй славы, и прилагает все усилия, чтобы добиться этого. И вот тогда он утрачивает сердце ребенка. А бывает и так, что человек полагает, что следует стыдиться дурной славы и прилагает все усилия, чтобы скрыть ее. И тогда он тоже утрачивает сердце ребенка.

Моральные принципы, которые мы видим и слышим, приходят из чтения книг и изучения правил. Но разве мудрецы древности читали книги? И вот именно таким образом, не читая книг, сберегали они свое сердце ребенка в целостности, а когда предавались они чтению книг, то оберегали свой сердце ребенка, чтобы не утратить его. И совсем непохожи они были на тех ученых, которые, чем больше читают и изучают принципы, тем больше вредят себе.

Если сегодня ученые, предаваясь чтению книг и изучению правил, лишь вредят своему сердцу ребенка, так почему же мудрецы древности писали столь много книг и создавали учения, которые лишь мешают нынешним студентам? Если сердце ребенка утрачено, то и речи, что произносит такой человек, идут не от его чистого сердца. И если такой [чиновник] к тому же занимается еще и государственными делами, то у этих государственных дел нет никакой прочной основы. Когда он использует подобные слова для написание текстов, текст этот даже не способен ничего передать нам. Если красота не происходит из того, что есть внутри человека, если сияние не рождается от предельной искренности, то даже если и будешь ты стремиться наполнить хотя бы одну фразу добродетельными словами, то все равно никогда не сможешь сделать это.

Так в чем же причина этого? В том, что их сердце ребенка замутнено, а моральные принципы, что проникают в них со слухом и зрением, заполнили их сердце.

Отныне, если в их сердце поселились моральные принципы, которые они слышат и видят, то все, что они произносят - это лишь речи о моральных принципах, которые где-то они услышали или увидели. И это отнюдь не речи, что идут от их сердца ребенка. И пускай эти речи искусны, какая мне польза от них? Да разве они могут привести к чему-то другому кроме того, что лжецы произносят лживые слова, лживы в делах и составляют лживые сочинения? Если человек лжив, то все, что исходит от него, будет лживым.

А поэтому, если говорить лживые речи лживому человеку, лжец будет только рад. Если кто-то рассказывает о лживом деле лжецу, тот только обрадуется. Если обсуждать лживые сочинения с лжецом, они и этому будет рад. Если вокруг нет ничего, кроме лжи, то не будет и ничего того, что не радовало бы его. Если подмостки [театра] наполнены лишь лжецами, то может ли коротышка, [что зажат толпой зрителей посредине и ничего не видит], рассуждать [о качестве пьесы]? Самые великие плоды культуры Поднебесной могут быть уничтожены всего лишь одним лжецом, и их не увидят последующие поколения. Да разве такое редко встречается? В чем причина этого? Самые лучшие достижения Поднебесной проистекают только от сердца ребенка. И пока мы неизменно оберегаем сердце ребенка, то и моральные принципы не могут получить развитие, не могут проникнуть в нас через зрение и слух. А поэтому не было таких времен, когда бы не встречались сочинения, и нет человека, который не обладал бы способностью к составлению таких сочинений. А ведь никто не предписывал им соблюдать единый жанр и форму такого сочинения!

Разве необходимо, чтобы стихи писались именно в стиле древних собраний поэзии, а литературные сочинения составлялись так, как это было принято в ранний период Цинь (т.е. III в до н.э. - пер.)? Тот стиль, что начинался в период Шести династий (229-589 гг.), изменился и превратился в новый стиль поэзии [период Тан]. А потом изменился вновь и дал начало «историям об удивительном», опять изменился, развился в тексты Юаньской драмы и породил такие музыкальные пьесы как «Записки о восточном флигеле» и «Речные заводи». А сегодня он стал стилем экзаменационных работ на соискание ученой степени. Самые блестящие сочинения от древности до нынешнего дня, где есть слова великих мудрецов и путь совершеномудрых, не постичь, если не понять, что им предшествовало и что за этим последовало. А поэтому я и склоняюсь к тому, чтобы сердце ребенка само проявилось в написании сочинений. Так зачем же обязательно надо рассуждать о Шестиканонии! Зачем же обязательно говорить о «Беседах и суждениях» [Конфуция ] и о «Мэн-цзы»!

Сегодня те слова, которые мы встречаем в Шестиканонии, «Беседах и суждениях», в «Мэн-цзы» не могут не вызывать восхищения и уважения у придворных историографов, их речения не могут не порождать безмерного почитания у чиновников. И если бы не такое отношение, то были бы они всего лишь речами, что нерадивые последователи или бестолковые ученики записывали за своими учителями. Иногда то, что они записывали, является лишь предисловием без конца, в других же случаях - концом без предисловия. Пускай ученики записывают лишь то, что им удалось увидеть, но вот ученые последующих поколений не относятся к этому критически. Они объявляют, что слова эти вышли непосредственно из уст мудрецов и устанавливают их в качестве канонов. Да кто знает, принадлежит ли мудрецам хотя бы большая половина из этих слов?

И пускай эти речи даже и исходили от мудрецов, произносились они по конкретным поводам, как, например, [врач] прописывает отдельное лекарство от конкретной болезни. Стремясь помочь каким-то отдельным нерадивым последователям и бестолковым ученикам, мудрецы и произносили [именно эти слова]. И если конкретное лекарство может вылечить отдельную лживую болезнь, то вряд ли стоит прописывать его для всех случаев. Так могут ли эти сочинения считаться единым суждением для всех поколений? А поэтому Шестиканоние, «Беседы и суждения» и «Мэн-цзы» стали ничем иным как темами для разглагольствованиям неоконфуцианцев и средоточием всей лживости. Без всякого сомнения они не могут передать тех ясных слов, что характеризуют сердце ребенка. О, где бы мне найти истинного великого мудреца, который не утратил бы сердце ребенка, чтобы побеседовать с ним о таких словах!

Могила Ли Чжи